|
Кастанеда.
...К настоящему времени ты должен уже знать, что человек знания живет действиями,
а не думаньем о действиях и не думаньем о том, что он будет делать после того, как выполнит действие.
Человек знания выбирает тропу с сердцем и следует по ней. И потом он смотрит - и веселится и смеется,
и потом он видит - и знает.
Он знает, что его жизнь будет закончена, в конечном счете, очень быстро.
Он знает, что он также, как кто бы то ни было еще, не идет никуда.
Он знает, потому что видит, что ничего нет более важного, чем что-либо еще.
Другими словами, человек знания не имеет ни чести, ни величия, ни семьи, ни имени, ни страны, - а только жизнь,
чтобы ее прожить. И при таких обстоятельствах единственное, что связывает его с людьми, - это его
контролируемая глупость. И, таким образом, человек знания предпринимает усилия и потеет, и отдувается;
и если взглянуть на него, то он точно такой же, как и любой обычный человек,
за исключением того, что глупость его жизни находится под контролем...
...Я чувствовал себя усталым. Из всего разговора с доном Хуаном единственная ясная мысль
осталась у меня в мозгу, что ему до меня нет никакого дела; это бесконечно беспокоило меня.
За долгие годы я доверился ему. Если бы я не имел полного доверия к нему,
то я был бы парализован страхом уже при одной только мысли, чтобы изучать его учение на практике.
То, на чем я основывал свое доверие к нему, была идея, что он заботится обо мне лично;
фактически, я всегда боялся его, но я всегда удерживал свой страх в узде, потому что я верил ему.
Когда он убрал эту основу, то у меня не осталось ничего, на что бы можно было опираться
дальше, и я почувствовал себя беспомощным.
Очень странное нетерпение охватило меня. Я стал очень возбужденным и начал шагать взад-вперед перед печкой.
Дон Хуан задерживался. Я с нетерпением ждал его.
Он вернулся немного позднее, сел опять перед печкой, и я выложил ему свои страхи.
Я сказал ему, что я озабочен, потому что не могу менять направление посреди потока.
Я объяснил ему, что помимо доверия, которое я имел к нему, я научился также уважать его образ жизни,
как существенно более рациональный или, по крайней мере, более действенный, чем мой.
Я сказал, что его слова ввергли меня в ужасный конфликт, потому что они толкают на то, чтоб я сменил свои чувства.
Для того, чтобы проиллюстрировать мою точку зрения, я рассказал дон Хуану историю одного
старика из моего круга, очень богатого консервативного юриста, который прожил всю свою жизнь,
будучи убежден, что поддерживает правду.
В начале 30-х годов он оказался страстно вовлеченным в политическую драму того времени.
Он был категорически убежден, что политическое изменение будет гибельным для страны,
и из преданности своему образу жизни он голосовал и боролся против того, что рассматривал,
как политическое зло. Но прилив времени был слишком силен, он осилил его.
Свыше 10-ти лет он боролся против этого на арене и в своей личной жизни;
затем вторая мировая война обратила все его усилия в полное поражение.
Глубокая горечь явилась следствием его политического и идеологического падения;
на 25 лет он стал самоизгнанником. Когда я встретил его, то ему было уже 84 года,
и он вернулся в свой родной город, чтобы провести свои последние годы в доме для престарелых.
Для меня казалось непонятным, что он так много жил, учитывая то, как он топил свою жизнь
в горечи и жалости к самому себе. Каким-то образом он нашел мое общество приятным,
и мы подолгу с ним разговаривали. В последний раз, когда я его встретил,
он заключил наш разговор следующим: "у меня было время, чтобы обернуться и проверить свою жизнь.
Возможно, что я выбросил годы жизни на преследование того, что никогда не существовало.
В последнее время у меня было чувство, что я верил в какой-то фарс. Это не стоило моих усилий.
Я считаю, что я знаю это. Однако, я не могу вернуть 40 потерянных лет".
Я сказал дону Хуану, что мой конфликт возник из тех сомнений,
в которые меня бросили его слова о контролируемой глупости.
- Если ничего в действительности не имеет значения, - сказал я, - то став человеком знания,
невольно окажешься таким же пустым, как мой друг, и не в лучшем положении, чем он.
- Это не так, - сказал дон Хуан отрывисто. - твой друг одинок, потому что умрет без виденья.
В его жизни он просто состарился и теперь у него должно быть еще больше жалости к самому себе,
чем когда-либо ранее. Он чувствует, что выбросил 40 лет, потому что гнался за победами,
а находил поражения. Он никогда не узнает, что быть победителем или быть побежденным - одно и то же.
Значит, теперь ты боишься меня, так как я сказал тебе, что ты равнозначен всему остальному.
Ты впадаешь в детство. Наша судьба, как людей - учиться, и идти к знанию следует также,
как идти на войну. Я говорил тебе это бессчетное число раз. К знанию или на войну идут со страхом,
с уважением, с сознанием того, что идут на войну. И с абсолютной уверенностью в себе.
Вложи свою веру (доверие) в себя, а не в меня...
И поэтому ты теперь испуган пустотой жизни твоего друга.
Но нет пустоты в жизни человека знания - я говорю тебе. Все наполнено до краев.
Все наполнено до краев, и все равно, не как для твоего друга, который просто состарился.
Когда я говорю тебе, что ничего не имеет значения, я имею в виду не то, что имеет он.
Для него его битва жизни не стоила усилий, потому что он побежден.
Для меня не существует ни победы, ни поражения, ни пустоты.
Все наполнено до краев, и все равно, и моя битва стоила моих усилий.
Для того, чтобы стать человеком знания, надо быть воином, а не хныкающим ребенком.
Нужно биться и не сдаваться до тех пор, пока не станешь видеть лишь для того,
чтобы понять тогда, что ничего не имеет значения.
Дон Хуан помешал в горшке деревянной ложкой. Еда была готова.
Он снял горшок с огня и поставил его на четырехугольное кирпичное сооружение,
которое он возвысил у стены и которое служило, как полка или как стол.
Ногой он подтолкнул два небольших ящика, служивших удобными стульями,
особенно, если прислониться к стене спиной. Он знаком пригласил меня садиться и затем налил миску супу.
Он улыбался. Его глаза сияли, как если бы ему в самом деле нравилось мое присутствие.
Он мягко пододвинул миску ко мне. В его жесте было столько тепла и доброты,
что это, казалось, было просьбой восстановить к нему мое доверие.
Я чувствовал себя идиотски. Я попытался сменить свое настроение, разыскивая свою ложку, и не мог ее найти.
Суп был слишком горячим, чтобы пить его прямо из миски, и пока он остывал, я спросил дона Хуана,
означает ли его контролируемая глупость, что человеку знания никто больше не может нравиться.
Он перестал есть и засмеялся.
- Ты слишком заботишься о том, чтобы нравиться людям или чтобы любить их самому, - сказал он. - человек знания любит и все.
Он любит что хочет или кого хочет, но он использует свою контролируемую глупость для того,
чтобы не заботиться об этом. Противоположность тому, что ты делаешь теперь.
Любить людей или быть любимым людьми - это далеко не все, что можно делать, как человек...
Последний раз редактировалось Елена из Москвы 02 окт 2010, 13:12, всего редактировалось 1 раз.
|
Вход
Регистрация
FAQ
Поиск
только маловероятно, имхо.